Екатеринбург за свободу!

“Казенный дом”, или “Музей сопротивления”?

Как судьба экспроприированного музея “Пермь-36” связана с судьбами общества

“Плодить и жалеть”

10 февраля 20202 года в Пензе вынесен потрясающий своей несправедливостью и жестокостью приговор семи фигурантам сфабрикованного уголовного “Дела Сети”, основанного на показаниях, полученных под пытками. А уже в апреле нас ждет некий плебисцит по одобрению путинских поправок в Конституцию России. И то, и другое событие стало очередным поводом для протестной активности. Общество в ответ потребовало освободить политических заключенных и соблюдать Конституцию.

Но это все уже было! Был политический террор, и была реабилитация. И слоган “Уважайте собственную Конституцию” уже звучал. Конституцию наша власть не соблюдает, политические репрессии продолжаются. Что не так с нашей страной?

-Государство готово поддерживать память о жертвах сталинского террора, среди которых большинство были никакие не противники советской власти, а случайные люди. При этом всячески уничтожается память о борцах за свободу и человеческое достоинство, — говорит Анна Пастухова, руководитель Екатеринбургского “Мемориала”. — Может быть, именно сейчас, когда на весах снова лежат гуманистические ценности и Конституция, самое время вспомнить политических диссидентов, которые интеллектуально противостояли тоталитаризму. Они писали честные книги, высказывали мысли о свободе. Власть имущим их память не нужна. Конечно, хорошо, что по крайней мере жертв у нас жалеть научились. Но их удобно жалеть, их можно все время плодить, а потом жалеть, — констатирует она.

Кажется, на сегодняшний день в России нет ни одного настоящего музея или памятника, посвященного диссидентскому движению.

Казенный дом

С 70-х по 90-е годы прошлого века в Пермской области существовала специальная зона для политических заключенных, так называемый “Пермский треугольник”. В него входили три исправительных колонии. На территории одной из них, здания которой восстановлены в архитектурной целостности, открыт Мемориальный музей истории политических репрессий “Пермь-36”.

Официальный сайт нынешней версии музея “Пермь-36” поражает своим минимализмом — единственным более-менее регулярно наполняемым оказался раздел новостей. Поименного списка политических узников знаменитого “Пермского треугольника” на этом сайте нет. В официальном ответе музея это объясняется тем, что, во-первых, “сайт музея не является Книгой памяти или мартирологом”, а, во-вторых, руководство музея ссылается на закон о защите персональных данных. На мой взгляд, эта позиция только подтверждает тезис Анны Пастуховой о том, что память о героической борьбе узников советских политлагерей всячески вытесняется из публичного пространства.

В январе 2020 года я приехала в музей в сопровождении своих друзей из екатеринбургского “Мемориала”. Мы были едва ли не единственными посетителями. Из сотрудников нас встретили только охранник и девушка — экскурсовод. Охранник предложил нам сфотографироваться на память в телогрейке и валенках, что в сегодняшних политических реалиях воспринимается неоднозначно.

Экскурсия представляла собой добросовестный рассказ о тюремном быте. Нам пояснили, что в лагере было две зоны с разным режимом содержания — “строгим” и “особым”. Это два самых жестких режима в исправительной системе СССР. Условия содержания на “особой” зоне мало чем отличались от тюрьмы. Проход между “строгой” и “особой” зонами контролировался вооруженной охраной и назывался “прострельный коридор”.

Мы несколько раз задавали нашему гиду уточняющий вопрос, а кто были узники зоны “особого” режима? Ответ был такой: это “особо опасные государственные преступники и рецидивисты”. И ни малейшего акцента, что в СССР под этим суровым определением подразумевались не насильники и убийцы, как можно было бы подумать, а разнообразные идейные противники правящей партии, повторно осужденные за свои убеждения, интеллектуальную и творческую деятельность.

Пермь-36. Рабочее место заключенного зоны «особого режима»

“Особо опасные”

По свидетельству исследователя истории инакомыслия в СССР Александра Даниэля, в Пермских лагерях сидели участники национальных освободительных движений из Прибалтики, Украины, Закавказья вместе с правозащитниками из Москвы. Были там и люди, связанные с послевоенным вооруженным сопротивлением, которые считали, что их республики оккупированы Советским союзом. К 70-м годам, как раз к моменту преобразования пермских колоний из обычных в политические, уже и националисты давно перешли к ненасильственным и даже не подпольным методам сопротивления.

-Те националисты, которые когда-то участвовали в партизанской борьбе, в 70-е годы уже повторно садились не за это, а за самиздат. Там было немало разумных людей, которые понимали, что вооруженная борьба уже не соответствует эпохе, в 60-е годы уйти в лес и там воевать было бы глуповато, — говорит Даниэль.

Среди узников пермских политлагерей встречались как потомственные интеллигенты, так и выходцы из рабочего класса — того самого, ради благополучия которого, согласно официальной риторике, и существовало советское государство.

-Я знал многих диссидентов, — делится Александр Даниэль. — Они по-разному относились к советской власти: одни — с брезгливостью, другие — с неуважением, иные — с критикой, некоторые — совсем равнодушно. Но такой лютой ненависти, какая была у выходцев из рабочей среды, я не встречал ни у кого. Рабочие лучше знали жизнь маленьких городков и поселков, им были гораздо очевиднее вся ложь и социальное неравенство в Советском союзе.

“Территория свободы”

В конце 60-х рабочий кондитерской фабрики Виктор Пестов вместе со своим другом Николаем Шабуровым создали в Свердловске (теперь это Екатеринбург) подпольную антикоммунистическую организацию “Свободная Россия”. Кроме Пестова и Шабурова, в нее входили еще трое ребят. Участникам было немногим больше 20 лет. Все они потом получили сроки.

Отец Виктора Пестова был главным врачом в пожарном училище, а мачеха служила в КГБ. Семья жила в центре Свердловска очень даже неплохо. По собственному признанию Виктора, на антисоветскую деятельность его толкнула социальная несправедливость, которую он видел вокруг. От мачехи, работавшей в КГБ, Виктор иногда узнавал такое, чего не знали другие советские люди. Например, она рассказала ему о расстреле 1962 года в Новочеркасске. Другим источником информации были радиоголоса.

В 1968 году началась “Пражская весна” в Чехословакии. Будущие подпольщики за 40 рублей купили в ремонтной мастерской пишущую машинку и стали печатать листовки. Они хотели, чтобы “социализм с человеческим лицом” пришел и в СССР. Друзья агитировали за политическую свободу, многопартийность и социальную справедливость.

Виктора арестовали на работе 20 мая 1970 года. Ему вменили 70 и 72 статьи УК РСФСР — за антисоветскую агитацию и организацию антисоветской деятельности. Тогда он и узнал, что является “особо опасным государственным преступником”. Уголовное дело их организации состояло из 7 томов, по 400 листов каждый.

В марте 1971 года Виктора этапировали в Мордовию, а летом 1972 перевели в пермскую политзону. Он попал в 36-ю колонию, на “строгую” зону.

Охранный периметр лагеря “Пермь-36” состоял из двух контрольно-следовых полос и пяти видов ограждений, включая противотаранное устройство “еж”. Но парадоксальным образом Виктор Пестов до сих пор называет свой политлагерь “территорией свободы”:

-На воле надо было думать над словами, а здесь уже можно было открыто говорить о своем отношении к режиму, — говорит Виктор.

Для многих узников пермская политзона становилась настоящим университетом, поскольку там у них была возможность общаться с такими выдающимися мыслителями, как Сергей Ковалев, Владимир Буковский, Глеб Якунин, Натан Щаранский, и другие.

После освобождения в начале декабря 1976 года Пестов занимался сбором средств для помощи политзаключённым и тиражирования самиздата. Если бы попался второй раз — сидеть бы ему на “особой” зоне.

Экскурсия, которой не было

Казалось бы, сегодня, когда ситуация с правами человека в стране становится все хуже, а основной закон страны переделывается “на коленке”, самое время вспомнить и переосмыслить историю правозащитного движения в России. Но ни одного слова на темы правозащиты и конституционности мы не услышали на территории музея. Администрация объяснила отсутствие актуальной повестки дня тем, что “Музей, планирующий свою деятельность на год вперед, а не осуществляющий ее спонтанно, в свой деятельности в первую очередь ориентируется на показ предметов из музейных коллекций, поэтому все выставки и экспозиции строятся на основании предметов, принятых на хранение…». Безусловно, ни один музей не сможет существовать без экспонатов, однако за каждой вещью стоят судьбы людей и их идеи. Если экскурсовод не говорит об идеях, то чем тогда экспозиция музея отличается от вещевого склада?

Зато команда бывшего АНО “Пермь-36”, даже будучи отлученной от музея, продолжает создавать актуальные и своевременные проекты, не только улавливая, но иногда и предваряя текущую повестку дня. Уже в октябре минувшего года в пермском Центре городской культуры экспонировалась выставка “За нашу и вашу свободу», посвященная диссидентам и правозащитникам, и первому “митингу гласности” в том числе.

О содержании и смыслах этой выставки рассказала Татьяна Курсина.

-Диссидентское движение в России зародилось в середине 60-х годов прошлого века, как оппозиционное движение самых разных оттенков: это прежде всего интеллигенция, выступавшая за свободу творчества, представители разных религий — за свободу совести, “истинные марксисты”, требовавшие возвращения к “ленинским принципам”, национальное движение и движение евреев “отказников”, добивавшихся свободного выезда в Израиль.

Татьяна напоминает, что в день советской Конституции 5 декабря 1965 года в Москве у памятника Пушкину состоялся первый “Митинг гласности”, который был подготовлен группой московских интеллигентов. Александр Есенин-Вольпин, сын поэта Есенина, написал воззвание о том, что в СССР арестовано два писателя за публикацию своих книг за рубежом — Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Есенин-Вольпин требовал гласности суда над этими писателями, которая предусматривалась действующей Конституцией. — Главный лозунг, который развернули митингующие, это был лозунг “Уважайте собственную Конституцию”, — говорит Татьяна Курсина. — Эти люди не входили в конфронтацию с режимом, они просто требовали соблюдения закона. На этом митинге и зародилось правозащитное движение.

Отличие правозащитного направления от всех других направлений диссидентского движения, по мнению Курсиной, состояло в том, что речь шла не о защите прав какой-то отдельной категории людей (верующих, евреев и т.д.) от властного произвола, а поставило своей задачей использовать язык прав человека для всех.

-Правозащитники продолжали свою борьбу и в лагерях, они стремились говорить языком права и с лагерным начальством, — продолжает Татьяна. — И по поводу температуры в бараке, и по поводу норм питания, и по поводу отношения охраны к заключенным. Они солидарно объявляли голодовки и забастовки, совершали религиозные обряды, отмечали праздники и попадали за это в ШИЗО, где даже летом было страшно холодно, так как штрафной изолятор стоял на “ледяной линзе”. Они методично требовали статуса “политические заключенные”, подчеркивая каждый раз, что они — не уголовные преступники. И они изменили эти лагеря! Их забастовки, протесты, жалобы в самые разные инстанции приводили к тому, что только в Пермской политзоне охрана обращалась к заключенным по фамилии и на “вы”. “Свобода”, “достоинство” и “права человека” — это были для них не просто слова.

В запросе, направленном директору музея Наталье Семаковой, редакция “Новой газеты” пыталась выяснить, почему в стенах музея никак не освещается тема выступлений политзаключенных в защиту своего достоинства. В ответе сообщается, что информация об этих выступлениях содержится в экспонируемой литературе, а также озвучивается экскурсоводами. Однако наш экскурсовод ничего подобного даже не упомянула.

“Музей гражданского сопротивления”

История музея “Пермь-36”, как и судьбы бывших узников колонии, полна драматичных поворотов. Против него в Пермском крае выступали коммунисты, кургиняновцы и представители власти. Музей родился в 90-е годы как общественная инициатива под руководством сопредседателя Пермского “Мемориала” Виктора Шмырова. Много лет музей существовал в форме автономной некоммерческой организации (АНО “Пермь-36”), но позднее был экспроприирован государством, и теперь это — государственное учреждение, настоящий “казенный дом” под руководством совсем других людей. Этапы захвата музея государством подробно задокументированы в книге Андрея Никитина “Пермь-36: хроника новых репрессий”.

-Сам вопрос о музее и памятнике “Пермь-36” возник в 1992 году, после обнаружения группой энтузиастов полуразрушенных зданий на территории заброшенной колонии, — рассказывает бывший сотрудник музея Татьяна Курсина. — Мы с волонтерами нашли адреса заключенных пермской политзоны и организовали с ними встречу.

-Лично я поехала на нее для того, чтобы убедиться, что это все сильно преувеличено. Но туда действительно приехали настоящие “узники совести”! Это было шоковое состояние, я три дня не спала, не ела, днем и ночью “заглатывая” новую информацию. “Какой же я историк, если я ничего не знаю о столь недавних событиях?” Это было очень больно сознавать, это была личная трагедия.

К 1995 году на территории бывшей колонии “Пермь-36” силами команды энтузиастов под руководством Виктора Шмырова были отремонтированы некоторые помещения, и состоялось символическое открытие этого уникального памятника.

Около 20 лет памятником занималась “АНО Пермь-36” в тесном взаимодействии с краевой администрацией. На музей выделялось бюджетное финансирование, но никто не вмешивался в его деятельность. Были реализованы десятки проектов, наиболее известный из них — “Пилорама”, ежегодный международный гражданский форум, участие в котором принимали многие общественные и культурные деятели современности, включая политика Бориса Немцова.

Сам музейный комплекс должен был вот-вот войти в перечень культурного наследия ЮНЕСКО.

С губернатором Олегом Чиркуновым было подписано соглашение о музеефикации. Заниматься этим должна была крупнейшая в мире компания-разработчик музейного дизайна Ralph Appelbaum Associates.

По мнению Курсиной, если бы эти планы тогда были осуществлены, сейчас в Перми был бы музейный комплекс, не уступающий по своему уровню музею “Яд ва-Шем” в Израиле. Но в 2012 году губернатором края становится Виктор Басаргин — человек, чье мировоззрение резко отличалось от предшественников. Новый глава края наотрез отказался сотрудничать, заявив, что развитие музея политических репрессий “не входит в его приоритеты”. Музеефикация была сорвана, а летом 2013 года и “Пилораме” было отказано в финансировании.

-Когда я задала вопрос администрации региона, почему мы вдруг лишились поддержки масштабного и успешного международного проекта “Пилорама”, который в течение почти десяти лет был титульным имиджевым проектом Пермского края, мне было сказано: “Это готовый майдан! Вы здесь слишком свободно себя ведете, критикуете всех подряд”, — вспоминает Курсина.-

В 2014 году музей стал государственным, Шмырова и Курсину от руководства окончательно отстранили. Тогда и началось перерождение прогрессивного гуманитарного проекта в холодный и пустой “казенный дом”.

Новым директором музейного комплекса была назначена бывшая сотрудница пермского министерства культуры Наталия Семакова. Общественности она запомнилась тем, что в первые же дни после вступления в должность отдала распоряжение уничтожить ворота лагерного шлюза, через который на территорию зоны попадали автозаки. А вслед за тем СМИ начали писать, что в музее “Пермь-36” теперь вместо осуждения репрессий прославляют НКВД.

-Тот крен в прославление “вохры”, про который вы слышали, был довольно короткий период сразу после захвата музея, — говорит сын бывшего политузника Александр Даниэль.

Потом к руководству музейным комплексом привлекли доктора исторических наук Юлию Кантор. По мнению Даниэля, это музею не сильно помогло. Я пыталась получить комментарий у Юлии Кантор, однако договориться о беседе так и не удалось.

-Линия Юлии Кантор была в некотором смысле еще хуже, чем откровенно вохровский музей, — рассуждает Даниэль. — Как мне кажется, она ставила своей задачей сделать так называемую “объективистскую” конструкцию: с одной стороны, с другой стороны… Это сейчас модно. Конечно, Юлия Кантор — достаточно грамотный человек, чтобы не превращать музей в апологию ГУЛАГа. Она прекрасно понимала, что в такой музей никто даже ездить не будет, и он просто зачахнет, но выхолостить содержание этого музея все равно удалось, — грустно констатирует он. — Потому что, с моей точки зрения, это должен быть не музей страданий, это — музей сопротивления. Это идеальное место, чтобы говорить о сопротивлении тоталитаризму, может быть, единственное в стране. Мне всегда хотелось, чтобы акцента на гражданском сопротивлении и отстаивании политзаключенными своего достоинства было сделано больше.

Оригинал: https://novayagazeta.ru/articles/2020/03/16/84336-kazennyy-dom-ili-muzey-soprotivleniya?fbclid=IwAR3IOnx1vq0Ba011rEVROxImCjMpax0wD69Zz6uMuf5cdAXsqgpFJZ_TsBE

<b>Поделись в социальных сетях:</b>


Добавить комментарий

Войти через соц.сети



Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *