Екатеринбург за свободу!

Здесь мучили и убивали людей

Пикет Алексея Мосина

Историк Алексей Мосин периодически проводит перед зданием на Ленина, 17 одиночные пикеты. На его плакате написано: “1937-1938. Ленина, 17. Здесь мучили и убивали людей”.

19 ноября 2018 года Мосин сообщал в своем фейсбуке: “Вышел в одиночный пикет к зданию по пр. Ленина, 17, где с середины 1930-х гг. располагалось Управление НКВД по Свердловской области. Время от времени буду выходить в подобные пикеты до тех пор, пока на этом здании не будет установлена табличка в память о жертвах террора. Обитатели этого здания попросили меня дать объяснение о цели пикета. Объяснение я представил…” (Под “обитателями” имеются в виду сотрудники так называемого “Центра Э”, который также размещается на Ленина, 17 — прим. автора).

 История серого дома 

Большинство горожан отлично представляют себе это большое угрюмое помещение в центре города. Точнее, это было не одно здание, а целый комплекс. В 1889 г. здесь располагался Волжско-Камский коммерческий банк — один из крупнейших российских банков на Урале. В 1919 г. сюда вместо банка вселилась народная милиция. В 1931 г., после передачи участка под застройку Полномочному представителю Объединенного государственного политического управления по Уралу (ПП ОГПУ), первоначальный облик зданий практически был утрачен, и возведен новый комплекс строений (сегодня это УВД и ФСБ по Свердловской области).

“Архитектурное решение фасада типично для официозной, идеологизированной  разновидности советской неоклассики конца 1930-х гг. Для нее непременной принадлежностью было использование монументальных форм и объемов, эмблематических композиций. Южный главный фасад имеет крупные членения и лепной декор. В тимпане фронтона выполнен лепной рельеф с государственным гербом и скульптурами пограничников с собаками” (Публикуется по книге Свод памятников истории и культуры Свердловской области. Том 1. Екатеринбург. Екатеринбург, 2007. – С. 271-272)

В зданиях расположились МВД и УНКВД по Свердловской области, а также внутренняя тюрьма. Тюрьма ныне снесена. Под одной крышей с областным управлением НКВД помещался еще и “Бактериологический институт”. После ареста едва ли не всех научных работников институт был закрыт, а здание полностью заняло управление НКВД.

Внутренняя тюрьма

Представление о порядках, царивших в снесенной тюрьме, и методах работы ее сотрудников можно получить из многих мемуаров, например, из воспоминаний Петра Афанасьева (П. Афанасьев “Да, это было”. “Завещание”, Свердловск, Средне-Уральское книжное издательство, 1989, ISBN 5—7529 —0196 —0, стр. 13-30). Согласно его рассказу, вновь привезенного арестанта на несколько часов помещали на первом этаже в огороженном тупике коридора, который служил парикмахерской. Налево от тупика находилась специальная камера “брехаловка”, в которую привозили на допросы арестованных из общей тюрьмы. Помещение было настолько тесным, что нельзя было сделать и двух шагов.

«Камера освещалась окном с решеткой между рамами. С наружной стороны окно на всю высоту было закрыто металлическим “намордником”. Свет проникал через верхний раструб” (имеется в виду камера 28 — прим. автора)

Петр Афанасьев отмечает, что камеры, особенно общие, обычно были переполнены. Каждый новый обитатель начинал продвижение от параши. На страницах его книги описаны также порядки, принятые во внутренней тюрьме.

“Отбой ко сну во внутренней тюрьме в 22 часа. Подъем в шесть утра. С 6 до 22 пользоваться постелью запрещалось. На допросы вызывали, как правило, с 23 часов. Возвращались в 3-5 утра. Только улягутся заключенные после отбоя, как начинался грохот открываемых и закрываемых металлических дверей. Все напряжены: не за нами ли? Пришедший с допроса не успевал заснуть, как объявлялся подъем, и, значит, пользоваться постелью уже нельзя…

…После окончания арестантского обеда слышно было, как в некоторые камеры разносят дополнительное питание. Как мне сказали, это кормили “котлетников”. Так называли заключенных, которые безропотно подписывали протоколы допросов, сфабрикованные следователями.” 

Методы дознания

П. Афанасьев описывает и методы дознания, которые применялись в сером доме лично к нему. Иногда эти методы были психологические:

“Дал мне бумагу и посадил перед входом в его кабинет. Началось “представление”: я сидел над листом бумаги, а мимо меня проходили солидные должностные лица НКВД и по-приятельски обращались ко мне: “Здравствуйте, Петр Михайлович! Вы все еще не пишите? Не тяните времени!” Некоторые хлопали меня по плечу, хотя и никого из них не знал”.

Автор приводит несколько историй своих сокамерников, когда признание от людей получали обманом, убедив их, что это розыгрыш или некая “многоходовочка”, и люди сами себя оговаривали, полагая, что они участвуют в спецоперации и будут отпущены после того, как помогут разоблачить “контру”. Горькая истина открывалась им только накануне приговора.

Однако далеко не со всеми заключенными следователи работали такими “вегетарианскими” методами, к некоторым заключенным применялись пытки, которые впоследствии бумерангом вернулись и к самим сотрудникам НКВД. В одном из дел, изучавшихся в ходе работы по реабилитации жертв репрессий, было найдено письмо чекистов, содержавшихся в камере 39. В нем арестованные силовики, прошедшие чудовищные пытки, рассказывают о том, как в Свердловске их же коллегами фабрикуются дела, и какие пытки применяли сотрудники НКВД к своим вчерашним товарищам.

“В начале 1938 года меня в последний раз перевезли из городской тюрьмы и поместили в так называемую КПЗ (камера предварительного заключения) в подвале под областным управлением милиции. …У дверей камеры около плинтуса обнаружили запись: “Погибаем от пыток. Палачи Гайда, Мизрах, Парушкин, Варшавский. Группа комсомольцев”. По верху филенки, на полутораметровой высоте, азбукой Морзе сообщалось, что сидел здесь уполномоченный НКВД по Нижнему Тагилу.

Разговорился с В. В. Коагулем, начальником ОКСа областного управления НКВД. Как строитель, он хорошо знал расположение подвала КПЗ. По его объяснению, в подвале вдоль проспекта Ленина имеется несколько комнат, в том числе прокурорская, где приводятся в исполнение смертные приговоры”. (П. Афанасьев)

“Суд” и “приговор”

Следствие могло тянуться несколько месяцев, а потом на нижнем этаже внутренней тюрьмы приступала к работе коллегия верховного суда СССР. В это время даже обычный надзор тюрьмы осуществлялся работниками милиции старших званий. Коридор был весь застлан коврами, надзорные двигались бесшумно и страшно.

“8 августа 1938 года — первый день выездной сессии… Уже по пути, который я проделал “на суд” и обратно, я познакомился с техникой молниеносного рассмотрения дел военной коллегией. Из подвала КПЗ выводили очередного заключенного и заводили в дровяник против окна моей камеры, чтобы он не столкнулся с тем, кого уже вели с суда. Потом из дровяника заключенный перемещался в небольшую комнату рядом с помещением, где заседал суд. Под “зал заседания” отвели место у одного входа в здание областной милиции. Выходную дверь закрыли и наглухо задрапировали плотной материей. Спиной к задрапированному входу сидел состав военной коллегии: председательствующий Зарянов, справа военный с ромбами в морской форме и слева тоже военный с ромбами. С краю за небольшим столиком сидел секретарь в чине капитана. Справа от входа стояло ведро с кружкой, от которого резко пахло валерьянкой. Стояло несколько скамеек для “зрителей”, роль которых выполнял следственный аппарат управления НКВД…. Судебное следствие было молниеносным.”

После “суда”, заключенного возвращали в КПЗ. Когда число прошедших “судебное следствие” достигало 10 человек, их по одному выводили в зал суда для заслушивания приговора. Осужденных к смерти уже никто не видел — прямо из зала их уводили в расстрельный подвал. Вход в подвал также был выстлан коврами.

Оставленных в живых той же ночью перевозили из внутренней тюрьмы в городскую тюрьму на Репина, 4, где они ожидали отправки по этапу. А тела убиенных в “прокурорском” подвале свозили на 12 километр Московского тракта, где их бросали в ров…

“Возвращение имен” и “Колокол памяти” 

30 октября в Екатеринбурге, как и во многих городах России, состоялась традиционная акция Уральского Мемориала “Возвращение имен”. В этот день люди приходят почтить память своих безвинно погибших родственников и прочитать их имена. 30 октября 2018 года в сквере на Ленина, 17 впервые прозвучал “Колокол памяти” по всем жертвам сталинских репрессий.

Анна Пастухова, координатор неформальной группы “Уральский Мемориал”, объяснила, почему акция “Возвращение имен” традиционно проходит на Ленина, 17, а не на 12 километре Московского тракта, где захоронено более двадцати тысяч жертв сталинских репрессий и установлен памятник “Маски скорби” работы нашего земляка Э. Неизвестного:

  • Это — день памяти всех репрессированных, не только тех, кто похоронен на 12 километре. Так сложилось, что в Екатеринбурге из-за географического положения мемориального комплекса память выдавлена за черту города, но нам здесь нужна своего рода “гиперссылка” на него.

Такой “гиперссылкой”, по мнению Пастуховой, мог бы стать любой памятный знак возле здания МВД и ФСБ, либо — мемориальная табличка на самом этом здании. Поэтому она горячо приветствовала идею установить в сквере напротив “Колокол памяти”, который должен был прозвучать 30 октября по всей России в один и тот же миг. В Екатеринбурге это осуществилось в 13 часов местного времени.

  • Именно в этом месте, именно перед этим зданием должен звучать наш колокол памяти. Все выступившие у Колокола в этот день — в том числе, профессор истории Алексей Мосин и директор Музея истории Екатеринбурга Сергей Каменский — согласились с идеей, что память лишь тогда станет настоящей, когда этот колокол будет стоять постоянно на этом месте” — рассказала Пастухова.

Но после акции Колокол разобрали и увезли.

  • Наша мечта и задача — вернуть память в город, чтобы она обрела свое точное место, как Соловецкий камень на Лубянской площади, как залог того, что эти времена больше не повторятся, — волнуясь, говорит мне Анна Пастухова. Я не могу удержаться от вопроса: если колокол памяти оставить в сквере навсегда, не будут ли в него трезвонить все, кому ни лень, не повредят ли его вандалы? Анна возражает, что вряд ли найдутся желающие хулиганить прямо перед зданием МВД, да еще имеющим такую мрачную историю… Да и звук рельсы-колокола не так сильно слышен на шумном проспекте – он будет отдаваться в наших душах…
  • То, что нам удалось новую общероссийскую инициативу соединить с возвращением имен — это как нельзя кстати, именно здесь, на Ленина 17, Колокол и должен стоять, и звучать! — настаивает она.

Маркс бы вздрогнул, а Ницше сошел с ума второй раз

В процессе беседы я вспоминаю свеженькое высказывание молодого депутата — коммуниста Пирожкова, заявившего во всеуслышание: “ГУЛАГ — хорошая вещь, на самом деле”, и предлагающего назвать аэропорт в Екатеринбурге в честь Иосифа Сталина, и задаю Пастуховой следующий вопрос:

  • Анна, с одной стороны у нас открываются памятники жертвам репрессий: “Маски скорби”, Стена скорби”, проводятся акции “Возвращение имен” и “Колокол памяти”, а с другой — выступают вот такие Пирожковы, архивы засекречиваются на новые сроки, ставятся памятники Сталину… Как объяснить эту двойственность? По сути, это ведь шизофрения? 
  • Это отчасти сознательное искажение истории. Все, что не доведено до конца, если корень сорняка не вырван — он все равно будет прорастать. Нам труднее выбраться из сталинизма, чем было Германии — освободиться от Гитлера. В Германии был мучительный, но облагораживающий и регенерирующий жизнь процесс денацификации. У нас процесса десталинизации не произошло. Потому что те, кто пришли к власти в девяностые годы, были те же самые советские люди. Обыватели не прошли через элементарную процедуру — иди и смотри! Весь народ Германии провели через лагеря, которые там все превращены в музеи. А у нас единственный музей “Пермь 36” стал музеем технических достижений ГУЛАГА, а не музеем памяти жертв государственного террора. У нас не было юридического вердикта сталинской диктатуре. Миллионы людей признаны жертвами, над ними осуществлено тягчайшее преступление, отнятие имущества и жизни, унижение, ограбление государством — все, что возможно, но так и не названы настоящие виновники! Сталин — это даже не самое сильное воплощение зла.  

Страшна любая власть, уничтожающая несогласных

  •  А кого следовало бы назвать настоящими виновниками массовых репрессий?
  •  Виновата система подавления государством личности, что является сутью — тоталитаризма. В СССР тоталитаризм был сопряжен с коммунистической идеей, однако революционеры стали радикалами и экстремистами именно потому, что в царской России несогласных угнетали и подавляли. Насилие порождает новое насилие, и так — без конца! Первая мировая война уничтожила зачатки всех демократических институтов. В царской России была отсталая система госуправления, а экономика уже нагоняла капиталистические страны, что порождало диссонанс. Страна только получила Конституцию, пусть даже неполноценную, это был колоссальный скачок развития, но случилась война и на смену ей пришла коммунистическая диктатура. Собственно, сама диктатура могла назвать себя, как угодно…Маркс бы вздрогнул, если бы увидел, что творилось в России именем марксизма и коммунизма… Как и Ницше, увидев нацистские газовые камеры, сошел с ума бы второй раз. Страшен не коммунизм, страшна именно монополия любой идеи. Коммунистическую идею недостойно опозорили, она, как любая другая идея, имеет право на существование, но после семидесяти лет советской власти с этим словом ассоциируются в основном репрессии. У нас сложился не коммунизм, а большевизм — диктат большинства. Израильские кибуцы — это ведь тоже коммуна, и это довольно позитивная модель, но она не является монополией. Я не люблю слова с корнями “един-”.“Единая Россия”, “единое то, единое сё… Я боюсь слова “единство” и предпочитаю ему “консенсус”, общий знаменатель, когда все приходят к мирному сосуществованию, оставаясь каждый — собой.
  • Почему некоторые люди выбирают единство?
  •  Так проще, не надо думать головой. Свобода — это всегда ответственность. Можешь разбогатеть, а можешь и разориться, а в тоталитарной системе исключено как то, так и другое. Всегда правящая верхушка будет стремиться распределять блага в свою пользу, но это не так страшно, пока она сменяема демократическими методами. Страшна любая власть, уничтожающая несогласных. И не важно, с каким названием. Кто зачищает поле от конкуренции, тот совершает преступление.

 

 

 

 

Поделись в социальных сетях:


Добавить комментарий

Войти через соц.сети



Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *